***
кастет в кармане,
чай в стакане,
мышцы ноют -
не избежать
всевидящего ока.
одно и то же небо над страною
от кенигсберга до владивостока,
один и тот же взгляд перед ударом,

одна и та же в доме маята, -
все те же разговоры с другом старым,
на вешалке ни шляпы, ни зонта,
и чашка чайная по-прежнему пуста.

чай стынет,
кофе стынет,
рельсы стонут, -
несется поезд ангбанд-изенгард.
вот остановка и
по зимнему перрону
пройдешь, в руке зажав колоду карт,
и выйдешь прямо в город - в месяц март.

разложишь карты на столе в кафе,
протянешь руку брату
сквозь века, -

акт веры -
он же
аутодафе, -
как всем известно, для еретика -
в книге судеб последняя строка.

вот и не верь,
не жди,
не уходи,
соскучишься - бери, лепи из глины
голема,
хатифнатта,
пилигрима,
с звездой шестиконечной на груди, -

одно и то же небо над берлином,
одни и те же звезды ночью длинной,
одни и те же за окном дожди.

чай слишком черный,
кофе слишком сладкий,
и только дверь откроется в подсобку,
нащупаешь кастет через подкладку,
в платок затертый высморкаешь сопли
и грозно ухмыльнешься для порядку.

в ларьке попросишь пачку сигарет
и двинешься
обратно на перрон.

заходишь в кассу, и берешь билет
на скорый поезд амбер-авалон,
припомнив смутно запах авалона, -
смесь пороха
и яблони в цвету,
и ловишь мысли друга на лету...

и возвращаешься
спокойным,
обновленным.

***
пишет джордж уизли фреду уизли
вот пишу тебе, бро, сам не знаю, с какого света,
кто тут жив, а кто мертв, поди разбери-пойми.
анжелина вчера притащила мне сигареты -
остальные-то с нами возятся как с детьми.
нас тут много таких - ушибленных чем попало,
все сент-мунго вокруг танцует вальс и гопак.
мы герои теперь, и какую ни сделай шалость,
умилятся только, а ты стоишь как дурак -
потому что знаешь, что раньше нас было двое,
всегда вместе, одним и тем же увлечены.

вот и верчу теперь одноухою головою -
не пойму, с какой ты подойдешь стороны.